«Советский Сахалин»
Ирина Сидорова
На протяжении пяти лет театр Андрея Бажина складывается как пространство качественной литературы, как территория напряженной мысли и чувства, иногда – страстей, высекаемых в процессе общения с драматургами. И практически каждый сезон вводит в афиши Чехов-центра его версию «классика как современника» – отнюдь не бесспорную, но всегда дающую пищу для размышлений.
В новой работе художественного руководителя Чехов-центра Андрея Бажина присутствуют и верность тексту, и очень точная музыкальность, и прекрасный актерский ансамбль, и привычная длительность, и дробность действа, к финалу впадающая в предсказуемую затянутость. Все персонажи при местах и при словах. На этот раз Андрей Бажин поставил трагедию – «Вишневый-с Ад». Точнее, предъявил целый букет трагедий и изломанных судеб разной степени убедительности – по числу действующих лиц. Ну разве что без драматизма пляшет веселенький данс-квартет с тщательно закрученными пейсами в звании «еврейский оркестрик», который у автора «за кадром», а у А. Бажина во всей красе и многообилии присутствия. Знаменитый садик, о котором толкуют почти три часа, остался за скобками. Художник Владимир Колтунов (Москва) благоразумно воздержался от прямых «вишневых» мотивов на сцене, у него образ рушащегося мира буквален: в конце концов нарядные стены дома Раневской, осененные хилыми мхатовскими чайками, падают от одного прикосновения пальца Лопахина, опоры прогрессирующего практицизма.
Настаивая на том, что Чехов к лицу Чехов-центру ХХI века, режиссер Бажин решительно переворачивает вверх дном наше представление о навсегда устоявшемся. Отыгрывается каждое чеховское слово, и читаное-зачитаное начинает звучать по-другому. И эта «ребусная» природа спектакля сообщает ему особую интригу.
Впрочем, главное достоинство «...Ада» для меня не только в этом. Чеховское пространство оказалось почвой, на которой во всей силе и красе оказалось явным мастерство очень хороших актеров (чего не способны высветить при всем старании иные современные драмопусы, богатые пустотой). В первую очередь Марии Шараповой и Ильи Глебова, пока еще не открытых в полном масштабе ни режиссерами, ни зрителями. Андрея Кузина, с поразительной силой одушевившего Лопахина, Виктории Дроняевой (Варя), Андрея Кошелева (Симеонов-Пищик), Павла Соколова (Петя), Василия Бабаева (Яша), Любови Овсянниковой (Шарлотта)...
Впрочем, говоря об этом спектакле, стоит воздержаться от какой-либо очередности, потому что он на редкость богат на мощные актерские свершения. Ведь нет в искусстве первых и вторых – есть настоящие, активно талантливые, ну и все прочие. И мы вправе ожидать от театра Андрея Бажина взятия новых высот – уже в следующем сезоне.
Мне кажется, что в новом спектакле возобладало неуютное предчувствие беды, грядущих катаклизмов, которые одни преодолеют, а другие – в меру имеющейся силы духа – попытаются избежать. Невзирая на замечательный домашний антураж – с камином, жеманной горничной, лихорадочной радостью встречи после долгой разлуки.
Вопреки этому предчувствию, уходящая натура – Раневская и компания – цепляется за свою свободу не быть рабами пошлости и порядка, в данном случае в виде дач и дачников. В общем, делай как знаешь и будь что будет, даже если в этом нет особого благоразумия. Эта странная смесь фатализма и пофигизма, что ни говори, страшно симпатична нашему человеку – то самое качество, что заставляет верить финансовым пирамидам и рыбачить на льду залива Мордвинова.
Не идеальная героиня, не королева, но просто женщина, позволяющая себе любить, – такую Раневскую создала Мария Шарапова. С этаким лицом, с необыкновенными глазами М. Шараповой Раневская достойна и любви, и сочувствия, и понимания. И это при том, что, по сути, перед нами предательница, ныряющая от всяких сложностей в Париж, «белой акации цветок эмиграции».
Чеховским явился Гаев Ильи Глебова – неплохой человек, который мог бы состояться, но плавно впавший в старость прямиком из детства и при этом не утративший лучезарного обаяния. Кстати, как кажется, по мере продвижения к ужасающе простому финалу, когда все меньше становится выкрутасов, режущего ухо пафоса, самокатов и смены париков дикого цвета, тем ближе интонация к авторскому настроению.
У Андрея Бажина так заложено, что эти уходящие в небытие старички (по факту, правда, очень моложавые и еще ого-го на что способные) подвинули на второй план светлое будущее. Образ Пети Трофимова, даже по внешним признакам паяца, – поминки по нашим идеалам. За что вы его так, Андрей Юрьевич? Режиссер Бажин практически покусился на святое – на пети-трофимовскую веру про то, что «мы увидим небо в алмазах» и что надо только работать для этого. Точнее, на нашу привычную веру в крепость Петиной веры. Судя по этому Пете, точно сыгранному Павлом Соколовым, первого не будет, потому что нет второго.
С еще одним вариантом светлого будущего тоже плохо – в лице Лопахина, олицетворяющего пошлость, которую так вкусно ненавидят Раневская и прочие. А он ни в чем не виноват. И они не виноватые – он сам пришел. Он, Лопахин, со своими вполне понятными по нынешним временам прожектами переустройства мира на шести сотках. Но вот сбылась у Лопахина «мечта идиота», и что делать? О чем мечтать?
Говорят же, что нет ничего хуже сбывшейся мечты. И уже неважно, от этого ли хороший, ясный человек в исполнении А. Кузина становится жестким и жестоким, под пятой которого разлетается вдребезги эфемерное счастье Вари (органичная, теплая роль получилась у В. Дроняевой), или по какой другой причине. Главное, что такая тьма людей на сцене, а счастливцев к финалу не прибавляется ни на грош, да и смеяться не над кем...
Конечно, автор не виноват. Но такова уж трезвая реальность, что довольно часто тем, кто рискнет перелистать старую пьесу для переложения на язык сцены, приходится преодолевать фундаментальные стереотипы, несправедливость которых очевидна. «Вишневому саду» сильно не повезло в том, что школьная программа нескольких поколений «застолбила» именно эту пьесу в качестве объекта для разбора литературного полета А. Чехова. Девять из десяти человек поминают «Вишневый сад» с разной долей тоски: школьные уроки привили к нему мощную антипатию, на «изведение» которой уходят годы и годы. В том числе и из-за этого амплитуда восприятия нового «Вишневого сада/ада» будет широка. Небанальная режиссерская мысль, помноженная на энергию актеров, породила зрелище одновременно завораживающее и раздражающее. Но что если каждому из нас, прежде чем выйти в финал – попасть в сад или ад, надо пройти чистилище? Возможно, и таким путем – произвести ревизию своих собственных грехов (молодости, зрелости, старости) на фоне бурно рефлексирующих чеховских героев.
