«Губернские ведомости»
Сергей Чинаров
В последнее время стало необычайно модным придумывать произведениям Чехова какие-то «нестандартные» заголовки. Едва прошел спектакль сахалинского драматического театра «Вишневый-с? Ад», как амурчане привезли к нам свою версию чеховских «Трех сестер» под названием «Прозоровы. Взгляд из будущего». И вот очередная премьера сахалинской труппы. Теперь в виде «Страстей по Андрею» перед сахалинским зрителем предстала инсценировка хрестоматийного чеховского рассказа «Палата № 6».
ПАСАДОБЛЬ В ПАЛАТЕ № 6
Надо сказать, что этот заголовок не отличается особой оригинальностью. Как вполне стереотипна и распространенная ошибка при применении подобной словесной конструкции. Заголовок «Страсти по…» почему-то часто применяют, подразумевая «плач по…», «скорбь по…». Между тем, скажем, «страсти по Матфею» обозначает лишь: «Страдания Христа по версии предоставленной евангелистом Матфеем». Так что в нашем спектакле эта словесная конструкция вряд ли применима.
И может, не стоило бы и говорить об этом, если б, на мой взгляд, это не характеризовало некоторые аспекты отношения создателей спектакля к своей собственной работе.
Перед началом действия зрителей попотчевали изрядной порцией интермедии, изображающей авральную беготню в сумасшедшем доме под несмолкаемые фиоритуры пасадобля Рио-Рита. Впрочем, под аранжированный для гарнизонных духовых оркестров пасадобль на провинциальных советских довоенных танцплощадках охотно танцевали фокстрот, и даже танго. Сейчас несколько тактов мелодии, громко звучащих из сценических динамиков, были замкнуты в кольцо, сопровождая нескончаемо повторяющуюся мизансцену, изображающую бедлам. Надо полагать, для того, чтобы перед спектаклем создать у зрителя соответственное настроение, приблизив его восприятие к болезненной атмосфере сумасшедшего дома.
Прием, вообще-то, вполне оправданный. Но профессионал никогда не станет понапрасну утомлять зрителя еще до начала спектакля. Поэтому подобные прелюдии применяются, как правило, тихо, ненавязчиво, приглушенно. Только тогда у зрителя остается способность адекватного восприятия спектакля. А вот когда зрительный зал добрых десять минут до начала спектакля оглушают предельным форте немудреной мелодии, цель профессионала просматривается примерно та же, что и у устроителя парадов, предваряющего их громкими маршевыми мелодиями уличных громкоговорителей. И в том и в другом случае зритель ожидаемого действа должен поменьше задумываться над тем, что же дадут ему после прелюдии.
А в том, что постановщик спектакля, приезжий режиссер из Молдавии Петру Вуткэрэу является несомненным профессионалом, нет, конечно же, никакого сомнения. И в его работе постоянно проглядывает вполне профессиональная тенденция гастролера к поиску самого легкого пути.
В общем-то львиная доля сценического времени принадлежит в постановке рассказчице (актриса Мария Шарапова). Это центральная фигура спектакля. А остальные – в том числе и врач Андрей Рагин (артист Андрей Кузин) – лишь ожившие иллюстрации к авторскому тексту. Естественно, такое режиссерское решение приходит в голову первым. Ведь оно, на первый взгляд, самое простое. Но в итоге оказывается самым сложным. Потому что объемный авторский текст на сцене, чтобы не выглядеть откровенно скучным, должен подкрепляться непрерывным и разнообразным действием, должен разниться интонацией, ритмикой, эмоциональностью. Но монолог с самого начала провинциально пафосен и утомительно монотонен. Первые же фразы, невинно бытописующие неприглядную обстановку провинциальной больнички, звучат со столь трагическим надрывом, что даже для смерти главного героя новых сильных нот уже не остается.
ЖАНРОВЫЙ ВИНЕГРЕТ
А вот в сценах-иллюстрациях наблюдается прямо-таки вавилонское смешение жанров и стилей. Если Андрей Кузин, играющий главного героя, работает строго в рамках реализма и учения Константина Станиславского, переживает роль, очень убедительно и абсолютно реалистично демонстрирует прогрессирующее заболевание, постигшее маленького провинциального человека, то, к примеру, медсестра (артистка Анна Антонова) исполняет свою партию в жанре комедии-буфф, порой опасно приближаясь к цирковой клоунаде. Молодой же врач Евгений Хоботов (артист Павел Соколов) – это просто классический злобный Арлекин, совершенно не выходящий из рамок жестокой средневековой комедии дель арте. А вот почтмейстер (артист Сергей Максимчук) опять из другого жанра. Ба, да это же характерный герой-резонер из русской провинциальной антрепризы позапрошлого века. Единственный персонаж, который Андрею Рагину кажется интересным и разумным, – это пациент палаты № 6 Иван Громов (артист Константин Вогачев). Он, как и прочие, блестяще играет свою роль, но к Станиславскому подходит ненамного ближе, чем резонер-почтмейстер. Игра Вогачева построена на приемах механистической школы. Во-первых, цикличность движений. К центру сцены, простирая руки, к левой кулисе – в угол и сжаться в комок. Оттуда рывок к центру – к левой кулисе – в угол. И так – весь спектакль. Обреченность заключенного в палате подчеркивается чисто механическим приемом.
Во-вторых, монологи. Они в исполнении Вогачева имеют прямо-таки константный тонический ритм. Ударения и акценты расставляются в них не по смыслу, а через равные промежутки времени: примерно на каждом пятом-шестом слове. Для зрительского восприятия это утомительно, как речи генеральных секретарей: последние тоже выступали обычно в «машинной» технике, ничего общего не имеющей с театром переживания.
Можно, конечно, предположить, что режиссер представляет всех этих героев через призму зрения сходящего с ума врача. Это Рагин их видит такими искаженными: и медсестру, и почтмейстера, и своего молодого коллегу. Но вряд ли смешение жанров при этом оправданно. Особенно в живых картинках к рассказу, который ведет Мария Шарапова. Ну, представьте себе книжную иллюстрацию, в которой одна часть написана Верещагиным в масле, другая – гравировка Доре, а третья добавлена Пикассо в темпере. Что она сможет передать, какие идеи? Разве что потешит неприхотливых зрителей? Но для подобной цели достаточно текстов «Камеди Клаб» и незачем обращаться к великому Чехову.
Ну и, кроме того, показывать персонажей, увиденных глазами Рагина, в то время как главным действующим лицом инсценировки является все-таки рассказчица, а заболевающий доктор – лишь одна из иллюстраций ее рассказа, как-то это чересчур замудрено, на мой взгляд. Так же как надевать брюки через голову.
Но, может, секрет куда проще? Режиссер не очень задумывался над жанрово-стилевым единообразием, попросту стремясь быстрее закончить свою работу?
Этим же можно объяснить и мизансценическую монотонность. Удивительно, но в присутствии на площадке доброго десятка актеров, находящихся в постоянной суете, сцена все равно кажется пустой, как новая квартира, в которую мебель завезли, но еще не успели расставить.
В итоге оказалось совершенно непонятным – что же хотел сказать режиссер своим спектаклем, какова главная идея поставленного им произведения? Чехов – не Островский. У того идея пьесы всегда заключена в названии. Прочтешь: «Бедность не порок» – и сразу все понятно. А вот Чехов многомерен. Поэтому и у режиссера полная свобода выбора. Думается, сам автор имел в виду то, что интеллигентская болтовня, подменяющая реальное дело, требующее напряжения сил, – путь в страшный тупик. Надо сказать, Чехов это хорошо знал, в нем самом писатель никогда не мог полностью подавить практикующего врача. Да и сам он чуть не скатился в яму, уготованную Рагину. Не от того ли он так стремительно отправился в свой легендарный поход на Сахалин, что убегал от угрозы помрачения рассудка.
Или главная идея в том, что к превратностям жизни надо уметь приспособиться? Как приспособились к провинциальной скуке Хоботов, почтмейстер, медсестра – совершенно застраховавшись от безумия избранным ими образом жизни и манерой поведения.
Так или иначе, но какая-то идея должна присутствовать. Иначе зачем ставить Чехова, когда есть целый ряд неприхотливых, а порой даже примитивных, но очень кассовых авторов. А вот Чехов… Чехов требует в первую очередь осмысления.
И его-то как раз не получилось.
