«Страстной бульвар, 10»
Александра Лаврова (Москва)
Эту историю со множеством трагикомических деталей я услышала, прилетев на премьеру его, Владимира Оренова, постановки в Сахалинский международный театральный центр им. А.П.Чехова. Вот такие совпадения. Неслучайные, конечно. Оренов на Дальнем Востоке свой, и, наоборот, Дальний Восток ему – что вторая родина.
И конкретно в Южно-Сахалинске, при недостатке зимой визуальной яркости (летом-то пышная зелень все спасает), где людям не хватает красок, Оренов, с его пристрастием к театру-празднику, пришелся как нельзя кстати.
Чеховский центр, думая о публике, ставит, конечно, не только Чехова. В его репертуаре много всякого добра типа Рэя Куни. А теперь вот появилась ностальгическая комедия из серии «старых песен о главном». Песни в ней есть – душевные, Бориса Мокроусова на незатейливые стихи Алексея Фатьянова. Они цепко берут за душу, в которой долго после этого разливается приятное тепло (как у Чехова в разных пьесах выдыхают облегченно герои: «Как хорошо, тепло!»).
«Свадьба с приданым. Перевод с советского» – спектакль, который вовсе не повторяет легендарную постановку Театра сатиры Бориса Равенских (1949) и легендарный кинофильм (1953) с Верой Васильевой, Владимиром Ушаковым, Владимиром Дорофеевым, Виталием Дорониным, Татьяной Пельтцер. Не помните? «Я люблю тебя так,/что не сможешь никак /ты меня никогда, никогда, никогда/ разлюбить…»? Не помните!?! А так: «Хвастать, милая, не стану/ – Знаю сам, что говорю./ С неба звездочку достану/ И на память подарю./ Обо мне все люди скажут:/ Сердцем чист и не спесив.../ Или я в масштабах ваших/ Hедостаточно красив?».
Простенькая советская пьеса Николая Дьяконова (родом он из Сыктывкара) триумфально прокатилась по всем театрам Советского Союза. (Вот уж поистине для него сказка стала былью.) Конечно, благодаря кинофильму и спектаклю. А те – благодаря попавшим в материал и в сердце зрителей песням. Конечно, пьеса идеально сочетала сентиментальность, народность, юмор и соцзаказ. История про то, как два молодых колхозных бригадира, Ольга и Максим, никак не могут пожениться, потому что горды и обидчивы, и «приданым» не на шутку объявляют обязательства, взятые невестой, а жених тут же принимает вызов, включаясь в соревнование, – вопиющее по нелепости произведение наивного соцреализма, в котором хорошее борется с лучшим. Таких пьес было множество, но ставили их по разнарядке и скрепя сердце (кто слышал этот скрип?). А вот «Свадьбу с приданым» – с удовольствием и с пользой для кассы, как Рэя Куни. (Впрочем, тогда это были пьесы плаща и шпаги.) В чем загадка? В компромиссности – и начальство ублаготворено, и зрители довольны, и артисты. Но и в подлинной душевности (потому и довольны), в пронзительной лирической ноте: как часто судьбы не складываются, когда, казалось бы, счастье было так возможно. («Зачем, зачем на белом свете есть безответная любовь?») И в простодушном хэппи-энде тоже! Тут счастье оказалось возможно – и буквально для всех!
Наверное, можно было бы сегодня поставить эту пьесу в натуральном виде, но вряд ли – на полном серьезе. Боюсь, такая постановка обнажила бы несовершенства пьесы, быть может, зло, даже если такой задачи и не предполагалось. Сахалинский театр не пытается возродить легендарную постановку, но вспоминает о ней, удивляется (без умиления) и той пьесе, и тому спектаклю, и кинофильму, и той жизни, в которой умели радоваться миражу, отдавать силы химерам, обманываться и заблуждаться, но в которой было место любви, доброте, нежности – настоящим.
Известный КВН-щик, сценарист и драматург Вадим Жук, пользуясь пьесой как основой сюжета, написал для сахалинцев новую версию, не переосмысляющую, но расширяющую социальный контекст. Умеющий быть язвительным и жестким, здесь Жук выбрал тон лирической иронии. А вот любовная история и характеры персонажей остались прежними, и песни остались – нестареющим камертоном для старшего поколения; ключом, открывающим переживания того времени, – для зрителей молодых.
Песня звучит сразу – и сразу начинается игра. С песни. К микрофонам перед закрытым занавесом, не торопясь, поднимается из зала солистка. Видно, что актриса любима публикой – ее выход ждут терпеливо, аплодируют радостно. Но вот за ней следом, так же неторопливо, идет следующий вокалист… И снова публика не ропщет и одобрительно хлопает. Но снова пауза – идет третья артистка… Тут зритель, пережив миг замешательства, понимает, наконец, что его испытывают намеренно… имитируя официальные концерты. Раздается хохот. А четвертого «лауреата» встречают бурей смеха и овациями – тем более, что это любимец города народный артист Владимир Абашев. Приосанившись, мэтры запевают. Резкое изменение интонации: «Пусть юность промчалась, но в сердце живет весна»... Задушевный эпиграф, прекрасное исполнение, светлые лица артистов. Они свидетельствуют – ведь их юность пришлась на время действия пьесы. Живое пение подхватывается расширяющей рамки сцены фонограммой – и снова сменяется живым звуком: у левого портала расселся классический струнный оркестрик (камерный ансамбль «Дивертисмент»), возвращающий зрителей к происходящему здесь и сейчас. Тем более, что вечерние платья дам дополняются платочками, а фраки – картузами.
Эти переходы особо хороши в спектакле, как сноски к сноскам в постмодернистском тексте, они подтверждают «документальность» происходящего и подчеркивают его театральную условность, как только зритель слишком уж увлечется переживаниями героев. Диалоги сменяются рискованными частушками, обыденная речь – гекзаметром, когда колхозники вспоминают о долге труда на благо родины, комические репризы – озорной кадрилью, а лирические сцены – откровенно фарсовыми. Хороши массовки, например, в бане, когда, в танце, поднятые ребятами в воздух девушки в простынях напоминают то античные скульптурные группы, то телесно обильные картины Делакруа.
Сахалинские артисты, привыкшие к реалистической манере существования, на удивление точно почувствовали и схватили предложенную им форму лирического гротеска, лишь иногда переходящего в откровенную клоунаду. Большинство из них органичны и в интонации, и в выражении лиц, сочетающих пафосную просветленность с озорством, лирикой, иронией. Конечно, не все в полной мере, но режиссер для каждого находит наиболее подходящую именно ему «меру».
На наших глазах складываются отношения нескольких пар, у каждой из которых – своя музыкально-пластическая, интонационно-игровая линия. Настырно-боевая, привыкшая к первенству Ольга – Виктория Дроняева, ходит как отличница – тянет носок, выпятив грудь и высоко подняв гладенькую головку, ее гордость сродни подростковой стервозности, всякий раз, когда она, не выдержав, уязвляет самолюбие Максима, сожаление, испуг тенью проносятся по ее заносчивому личику, но остановиться она не может. Высокий, осанистый Максим – Сергей Максимчук – немного упертый бука, он в замешательстве – привык, что все в этой жизни по-военному правильно, а вот с любимой девушкой совладать не может, эка обида! Пританцовывающая Галя со смешными косичками – «клоунесса» Елена Бастрыгина – явно страдает комплексом младшей сестры, которой всю жизнь в пример ставят старшую. Влюбленный в нее парторг, агроном Александр Сергеевич (Константин Кузнецов, конечно, загримирован под своего великого тезку) заходится в благоговейном трепете каждый раз, когда произносит слово «партия», панически боится прослушки, но именно у него радио позволяет себе гнусные намеки на «голоса» – в этом «колхозе» радио имеет право голоса (будь ты хоть сто раз преданный парторг, но куда девать любознательность, пробужденную образованием?).
Мать девушек, председательшу Василису, играют две актрисы в очередь. Наделенная безукоризненным чувством стиля Марина Семенова – суровую красавицу с золотой косой, уложенной как корона. Ее Василиса сдержанна, самодостаточна, умна, актриса неизменно и ненарочито дает ироническую оценку и своей героине, и происходящему, но легко переходит на лирику, играя любовь к трогательно недотепистому Пирогову – Василию Бабаеву, слишком мягкому для должности председателя, а потому пьющему. (Кстати, молодой актер успешно справляется с возрастной ролью, именно потому, что не играет возраст, а уловил тип человека без возраста.) Семенова умеет отстраниться, органично, без видимых усилий переключиться на «невозмутимую» клоунаду. Любовь Овсянникова играет более простонародный характер, и чувство ее к Пирогову имеет материнский, опекающий характер.
Великолепен эксцентричный Андрей Кузин в роли Курочкина, самого непутевого героя-баламута, походкой, танцем, манерой напоминающего напыщенного первого парня на деревне, за которым «курочки» бегают толпой. Получив от Ольги от ворот поворот, он не обижен даже – изумлен невозможностью такого поворота. Ему – отказали?! В этом спектакле Курочкин меняет парики (рыжий, блондинистый), легко взлетает над сценой в балетных прыжках, его, как признанного премьера местного масштаба, неизменно сопровождает баянист – а вдруг захочется спеть-сплясать? И хочется: готовность к публичному выступлению – постоянное состояние артиста. И, конечно, ему находится достойная пара – игривая Люба в исполнении острой и легкой Ксении Кочуевой.
Актеры старшего поколения играют в «Свадьбе» с не меньшим удовольствием (а может быть, и с большим), чем молодежь. Мастера, они прекрасно поняли режиссера: вроде бы создавая образы своих героев совершенно серьезно, отнеслись к ним с юмором. Единоличница Лукерья у Клары Кисенковой лукава и вовсе не похожа на деревенскую бабульку. Она, скорее, из «бывших», может быть, учительница, маскирующая «вражескую» сущность простонародной речью, но не желающая на старости отказаться от привилегии элегантно, по-городскому, одеваться и вольно бродить по лесу, собирая грибы-ягоды. Такая очень даже может вскружить голову! Тем более что Авдей – Владимир Абашев тоже не лыком шит – бравый мужик, хоть и недослышит порой. Бурлящий в нем мужской темперамент конфликтует с советской сознательностью, желание принести пользу колхозу – с пафосной лирикой, и над тем, и над другим актер многозначительно посмеивается, как и над умело созданной народной характерностью, специально порой утрированной. Да, переиграл я таких Авдеев на своем веку – таких убедительных до задушевности, будто говорит зрителям Абашев. И неплохо ведь играл!
Есть в этой деревенской жизни что-то фантастическое, укорененное в обыденности и никого не удивляющее (вспоминается «Сказке о тройке» Стругацких), принятое колхозными массами на веру, как идеи коммунизма. Активным собеседником героев здесь выступает тарелка радиорепродуктора, и вправду бывшая центром общественной жизни в те годы. Стол может погнаться за человеком или просто проехаться по диагонали сцены. Просьбу матери слетать в магазин за бутылкой Галя выполняет буквально – взмывает под колосники, откуда вплоть до ее возвращения видна зрителям пара стройных ног в аккуратных кирзовых сапожках. Приснившийся Ольге Сталин материализуется, вступает в беседы с колхозниками (не поверите – так было и у Дьяконова!) и даже просит самого худосочного, диковато-патлатого крестьянина Силантия (Антон Ещиганов) подержать весьма упитанную девочку (Елена Денисова, одаренная низким выразительным голосом и органичным комизмом, играет сочно, но без нажима – эта вредина капризно помыкает отцом народов: нечего болтать, еще скольким известным людям надо присниться!)
Все в этом спектакле соответствует заявленному жанру, если считать таковым вторую половину названия: «перевод с советского». Сценография Владимира Колтунова, воспроизводящая не столько деревенскую избу, сколько модернизированную выгородку, в каких играли множество пьес в советские годы. Или поле с грубыми бугорками-холмиками, за которыми притаился сторож Авдей с ружьем, с воткнутыми «золотыми» колосьями, напоминающими изображение герба. Или ставки на колесиках, прикрывающие порталы – двери амбаров, увенчанные намеком на Кремль – с одной стороны, на ВДНХ – с другой. Когда «ВДНХ» в сцене бани выкатывается на центр, каждый мужик, выходящий из парилки, ощущает свою причастность к строительству коммунизма. Иронична и стильна хореография Ольги Козорез: вот только что на фоне народной проходочки, проглянул стиль ансамбля «Березка», и уже возникло современное движение плечиком – прямо танец из «Криминального чтива» – и тут же переход к угловато-нелепым, деревенским, как «в жизни» поворотам. И все – в единении, в перетекании, с оценкой. Программка (плакат кинофильма) включает «советско-античный словарь» – раз уж гекзаметром – о колхозных нивах и культурном досуге. И, конечно, – песни, которые каждый выходящий из зала долго еще продолжает напевать…
Есть, есть недостатки. Не всегда срабатывают шутки радио, сами его выступления и вмешательства в жизнь героев иногда неорганичны. Не всем артистам удается красиво играть голосом и пластикой (кому-то из массовки, впрочем, замечательно индивидуализированной, порой – С.Максимчуку, К.Кузнецову, Л.Овсянниковой). Иногда вместо воодушевленного азарта возникает суматоха. Быть может, слишком много видеокадров из легендарного фильма проецируется на задник в финале. Ошарашивает зрителей грубоватость частушек, которые не всеми исполнителями четко артикулируются. Во втором акте возникает ощущение избыточности, может быть, что-то стоило бы подсократить. Но в целом… Спектакль получился веселым. Необычным. Праздничным. Добрым. Все-таки главным в песнях наших бабушек и дедушек была любовь. Хотя, конечно, всякого хватало. Чуть не сел бедный Курочкин, слишком рано засеявший свой участок. Чуть не снесли здание краеведческого музея в Южно-Сахалинске. Из песни слова не выкинешь.
